«Дети рассвета» — серия из 25 интервью канала RTP3 с самыми разными людьми, рождёнными после португальской революции 1974 г. о том, как она них повлияла и что для них значит «революция гвоздик».
Ведущая — Анабела Мота Рибейру.
Оленёнок в Канаде, два зелёных попугая в Мехико, слон в Тайланде, страус в Германии, в две белки — одна в Ирландии, вторая в Эстонии, лама в Чили, морские животные в прозрачных водах Полинезии, иберийская рысь в Лиссабоне и лиса в США.
Персонажи бестиария Бордалу II живут на трёх континентах в десятках стран.
Артур Бордалу, рождённый в 1987 г., в детстве рисовал динозавров.
Сегодня он использует мусор для того, чтобы критиковать безудержное потребление в современном обществе.
А. Привет, Бордалу, добро пожаловать.
Я могу продолжить перечень твоих работ — макака, висящая на стене, кролик на углу дома, лев, попугай, медуза, пингвин, кит — все это зверьё на твоём ноевом ковчеге. Вопрос: что представляют собой эти фигуры? Что ты хочешь этим сказать?
Б. Этот проект называется Big Trash Animals. Идея очень простая: использовать отходы и мусор для того, чтобы создать портреты жертв этих явлений. Потому что все эти животные — жертвы того, как мы живём сегодня.
А. Когда мы маленькие и учимся читать, узнаем из книг о говорящих животных — будь то «Три поросёнка» или Лис из басен Лафонтена. Паула Регу часто рисовала животных, иллюстрировала книгу «Принц-поросёнок» — это был её любимый персонаж. Она рисовала на тему войны в Ираке, использовала кроликов в качестве действующих лиц — в том числе, чтобы подчеркнуть жестокость происходящего. Суть моего вопроса: почему ты отказываешься от изображения людей и работаешь только с животными?
Б. Моя цель — изображение природы. Но не человеческой природы. Мы можем испытывать и использовать эмпатию в общении, но бессловесные существа так не могут. И я даю им эту возможность. Таким образом, если животные в моих работах могут говорить на понятном людям языке, мы сами можем лучше понять, что мы творим с природой, с планетой, с себе подобными — при этом не впадая в самобичевание. Я думаю, что с помощью фигур животных проще говорить о политических и социальных проблемах. Это, конечно, всё метафоры.
А. А у тебя есть любимые, сквозные персонажи?
Б. Я думаю, что мыши и крысы потрясающе интересны. Считается, что они отвратительные, грязные, разносят болезни. Но они такие, потому что живут там, где и мы — точнее, под нами. Живут там, где мы им позволяем. До того, как появились города, они не жили в сточных канавах. Они умные. А грязные потому, что живут там, где могут питаться и размножаться. Мы считаем противными крыс, голубей и даже городских чаек. Но это существа с максимальной приспособляемостью, способные поддерживать жизнь тем немногим, что мы им оставляем. Все прочие животные бежали из города, а эти остались. Не такие уж они и глупые, оказывается.
А. Твои скульптуры животных созданы из мусора. Какой материал ты берёшь? Деревянные двери, шины, машинные диски, металл и очень много пластика. Что говорит мусор, собранный тобой, об обществе и о стране?
Б. Он говорит о том, что мы избалованы. Что такое мусор? Это очень абстрактное понятие. Мусор — это то, что уже не годится, не служит, не работает? С другой точки зрения — это признак расточительности, бесполезных расходов. И тут возникает большой вопрос. Например, мы входим в магазин, делаем покупку, и сразу у выхода хотим выбросить упаковку. Нужна ли она, если я сразу ищу место, куда бы девать эту «шкурку», которая уже превратилась в мусор? Крупные компании хотят заставить нас думать что упаковка сделана из переработанных отходов. Таким образом, они перекладывают ответственность на потребителя — мол, ему упаковка нужнее, чем компании.
А. А что тебе дарили на Рождество? И как? Потому что срывать обёртки с подарка — это же часть ритуала. Я не говорю уже о количестве бесполезных игрушек, которые обычно пылятся в углу. Ты ведь родился в 87 году, то есть, в период процветания.
Б. Я не имею права жаловаться, это правда. И мои деды, и родители принадлежали к среднему классу. Я не помню, как я поступал с упаковкой рождественских подарков. Но как обычно делают дети? Разрывают бумагу, и, ещё не видя, что им подарили, уже тянутся к другому подарку. Образцовый консьюмеризм. И, как всегда, разочарование от того, что невозможно получить, глубже и острее, чем радость от того, что имеешь. Мне кажется, родители здесь не должны уподобляться большим компаниям. Лучше подарить одну-две вещи, которые ребёнок действительно хочет, чем 50 бесполезных штук, замотанных в упаковочную бумагу. Хотя, конечно, 50 бесполезных штуковин занимают ребёнка на какое-то время, и он отстаёт от родителей.
А. А твои родители, дедушки и бабушки делали тебе подарки?
Б. Делали, если могли.
А. Предыдущие поколения использовали вещи до последнего: берегли, чинили, передавали от старших к младшим.
Б. Да. Нам сегодня доступно больше, чем нужно. Хуже того — это дешёвые и некачественные вещи с малым запасом прочности, сделанные на неэкологичном производстве. Fast fashion — самая грязная индустрия в мире.
А. Почему ты не делаешь скульптуры из одежды?
Б. У меня нет вещей, сделанных полностью из одежды, но я использую её в работе.
А. Что твои работы говорят о том времени, об эпохе, в которую мы живём, о твоём поколении?
Б. Ох, сложно. Что такое эпоха и что такое поколение? Те, кто старше, могут продолжать бросать мусор на мостовую и ездить на дымящих машинах. Они умрут, и все закончится.
А. Мы все умрём.
Б. Ага, но молодые, которые хотят жить и рожать детей, должны думать о том, что они после себя оставят. Мы не можем оставить потомкам мир, в котором можно приобрести самые крутые штаны и есть мясо каждый день, но который в самом скором времени станет необитаем.
А. И, как говорит Грета Тунберг, как вы осмеливаетесь? Как взрослые позволяют себе оставить для более молодых планету в плохом состоянии?
Б. Индустрия никогда не думает об этом. Я думаю, что воспитание и культура — единственно возможная база для общества устойчивого развития.
А. Таким образом, вопросы устойчивого развития и изменение климата — это повод для борьбы?
Б. Изменение климата — это не фантазия вегетарианцев и странных людей, которые идут с этой темой в политику. Изменение климата — это вопрос «сможем ли мы или нет сохранить человечество как вид на этой планете?» Точка. Все остальное, включая идею, что политика — высшая сила, а экономика должна эффективно работать — бред. Нет экономики на необитаемой земле.
А. И твои скульптуры — это способ участвовать в политике?
Б. Одна из форм. У меня есть ещё одна серия работ, Provocative, которые больше связаны с социальными проблемами. Это более острые, грубые вещи, стрит-арт. Мои скульптуры животных более понятны, вызывают больше симпатии, у них более простая и доступная идея.
А в Provocative я касаюсь больных мест общества. И если вернуться к нашему разговору о муралах периода революции, с точки зрения стиля это не совсем моё. Но они отражают политические и социальные проблемы эпохи.
С моей точки зрения, для художников, работающих на улице, очень важно сохранить баланс между актуальностью и эстетикой. Мы не можем делать что-то поверхностное во всех смыслах, что могло быть служить фоном для селфи.
А. Да, мы говорили до начала программы о стрит-арте второй половины 70-х гг. Несмотря на его небезупречность, он до сих пор продолжает вдохновлять?
Б. Я просто по возрасту его не застал. Для меня все началось с граффити. Это не революционное искусство, это крик одиночки. Граффити — история о свободе личности, но не о критике общества.
А. И о чем же ты кричал, когда вышел на улицу?
Б. Я кричал только своё имя и имена друзей. Это нарциссизм, эгоцентризм, простота и развлечение в чистом виде. Граффити — это хобби, увлечение и часть городской жизни.
Сегодня в больших городах, в том числе, в Лиссабоне практикуется нулевая терпимость к граффити. Настенные рисунки закрашиваются муниципалитетами в сплошной цвет. Меня это ввергает в уныние и к тому же это плохо для следующих поколений уличных художников.
Например, и я, и Алешандре (Алешандре Фарту, Vhils), выросли в среде, где рисовали на улицах и можно было видеть очень разные работы. Сегодня 13-летний пацан, который хочет написать своё имя на стене — каким бы дурацким не было это желание, оно может стать первым шагом в карьере большого художника. И в один прекрасный день он может оказаться в этой студии, сесть на мое место и рассказать о своём искусстве. Но если его каракули будут закрашивать каждый день, он не сможет развиваться.
А. Ты говоришь о стрит-арте как об искусстве, существование которого нельзя игнорировать и которое нельзя уничтожать.
Б. А для чего закрашивать граффити? Для того, чтобы туристы считали город чистым? Есть богатые города и бедные города, их экономическое положение не определяется количеством граффити.
А. Позволь мне напомнить о лицемерном, но существующем социальном делении: музей — улица, высокая культура — низкая культура, высший социальный класс — низший класс. Что это значит для тебя?
Потому что граффити обычно ассоциируется с бедными кварталами, социальными низами и низким уровнем культуры.
Б. Я думаю, что для художника улиц несложно сделать работу, которая если и не понравится, то точно дойдёт до любой публики. Художник может делать работы для частных коллекций или музеев, но мурал на улице — это искусство для всех. И он передаёт идею художника всем поколениям и социальным группам. Для меня это гораздо интереснее, чем делать заказную работу в интерьер или коллекцию, более элитарную вещь для определённого сегмента рынка или группы людей.
А. Но ты сам из привилегированной семьи, из элиты. Как ты обрёл свой собственный голос?
Б. А что такое привилегированная семья?
А. Хороший вопрос. Я бы сказала, тот, кто имеет доступ к образованию, условия для достойной жизни и принадлежит к среднему классу.
Б. А, ну тогда да. Я не голодал, это точно. Но в доме не было ни изобилия, ни излишеств. Поэтому я умею ценить и людей, и вещи.
А. Я хочу узнать, как твоя семья и окружение повлияли на тебя как на художника.
Б. Мое воспитание, не знаю, было ли оно лучшим, заложило несколько основных принципов. И я всегда переживал за человечество и за природу. И когда я был ещё совсем маленький, говорил, что хочу создать место, где люди и животные существовали бы вместе, а плохие люди не могли бы туда попасть. Я думаю, что дети лучше, чем взрослые. Со временем, жизнь, общество делают нас более эгоистичными, более грубыми и жестокими. У людей, в отличии от животных, есть способность делать выбор. Как минимум, мы можем выбрать, чем питаться — если мы принадлежим, как Вы сказали, к привилегированному классу. И это приближает нас к другой проблеме: в местах с экстремальной бедностью очень трудно сделать что-либо для спасения планеты. Там, где люди голодают, как-то неловко говорить «есть мясо плохо, переходите на овощи».
А. Что 25 апреля значит для тебя? Ты родился позже, но революция по-прежнему важна для всех нас.
Б. Я родился свободным. Что это значит? Это важно, я могу творить, выражать мои идеи, переживать о том, о чём я хочу, без страха, что кто-то постучит в мою дверь и начнёт выламывать мне пальцы и бросит в тюрьму только потому, что я думаю иначе.
А. Твоя семья интересовалась политикой, рассказывала тебе о временах до твоего рождения?
Б. Мои родители достаточно молоды, но вот бабушки-дедушки говорили в основном о том, что в те времена не было еды и что они должны были вести себя тихо.
А. И с отцовской, и с материнской стороны?
Б. Да. Это то, о чем мы не знаем и о чем не принято говорить — в привилегированном классе, как Вы уже отметили.
Я думаю, мы можем говорить только о нашем опыте. Я не могу говорить о прошлом других людей, это их история и их жизнь. Что касается меня как художника, то в начале вся моя работа была совершенно незаконна. То есть, если бы я жил во времена диктатуры, не смог бы работать. Карьера моя закончилась бы очень быстро. Иногда определение «незаконно» слишком жёстко звучит. Типа, что вне закона — это точно плохое. Но если я хочу написать на стене, мне за это руку надо отрезать? Ну нет. Из того, что уже есть на стене и ещё появится, можно сделать искусство. Для всех.
А. У тебя руки в краске.
Б. Да. Не успел отмыть.
А. Над чем сейчас работаешь?
Б. Мы работаем, и эти грязные руки и одежда в краске — тоже символ свободы. Мне не интересны атрибуты благополучия, брендовая одежда, которая говорит «у меня в жизни все хорошо». Она не нужна мне, когда я работаю над муралом. Мне интересна моя работа, мои идеи, мои убеждения. Дайте мне быть другим, отличаться от остальных. Впрочем, самые одиозные персонажи в нашей стране, самые большие воры и самые главные враги общества отлично одеваются.
Я думаю, это ошибка: думать, что тот, кто крадет у государства, не вредит обществу. Воры вредят и экономике в целом, и каждой семье в стране. Представьте семью, в которой из-за экономического кризиса отец покончил с собой, а мать впала в депрессию. Эти события отразятся на многие поколения вперёд.
Плохие парни хорошо одеваются. Но это поверхностное суждение — оценивать людей по внешнему виду, привычка из прошлого.
А. Твой дед — Реал Бордалу*. Он знаменит своими акварелями и маслом. Когда ты смотришь на его работы, что чувствуешь?
Б. Мне нравится, и в том числе потому, что он — мой дед. Но, кроме того, я думаю, что он сумел приспособиться к жизни. У него есть серия работ, которые он не показывал, и которые, конечно, более интересны — абстракции, сюрреализм. У него на прикроватном столике всегда лежали салфетки и ручка, он делал из бумаги странных кукол, экспериментировал с художественными техниками. Но он человек из другой эпохи. То, что он стал успешным художником — уже достаточно и даже очень хорошо. Условия его жизни были таковы, что он не мог об этом даже мечтать. Он был счастлив от того, что его работы нравятся, но в то же время делал множество прекрасных вещей, которые не выставлял на публике.
А. Спасибо!
Б. Спасибо.
*Артур Реал Шавеш Бордалу да Силва (1925-2017) — португальский художник, сценограф, дизайнер. Самые знаменитые его работы — городские виды Лиссабона
Персональный гид в Португалии - история, кухня, вино 